О ней часто говорят: «Великая женщина». А она просто следует своему призванию, несмотря ни на что, часто даже вопреки. В 2014 году она заняла чёткую позицию, а в 2022-м приняла непопулярное для бизнеса решение, потому что есть вещи, которые дороже денег. О том, что восстановление участников СВО — это «и жизнь, и слёзы, и любовь», накануне 8 Марта мы говорим с главным врачом клиники «Реабилитация доктора Волковой» Ириной Волковой.
Цель достигнута
Рада Боженко, «АиФ-Урал»: — Ирина Геннадьевна, я так понимаю, когда началась специальная военная операция, вы для себя всё решили сразу?
Ирина Волкова: — Конечно. Мы же Донбассу помогали с 2014 года — через один из фондов посылали деньги, вещи, медикаменты в общежития, в одном из которых жили люди, потерявшие из-за боевых действий жильё, а во втором — осиротевшие дети, раненые и не раненые. Страшная там была ситуация... И, понятно, с первого же дня СВО мы с мужем (Раис Арсланов — директор клиники. — Ред. ) были готовы к приёму раненых, всё-таки я 20 лет проработала в госпитале для ветеранов войн.
Первый раненый приехал к нам из Ясиноватой 11 апреля 2022 года — с парализованными руками и нарушением речи. А потом при содействии Татьяны Мерзляковой (Уполномоченный по правам человека в Свердловской области. — Ред.), Дмитрия Рассохина (спецназовец, ветеран СВО, психолог. — Ред.) и Дарьи Морозовой (Уполномоченный по правам человека в ДНР. — Ред.) к нам стали приезжать группы по 10-13 человек с Донбасса, в медицинских учреждениях области раненых тогда ещё не было.
У нас так-то всего 25 коек. Сначала думали — отдадим под раненых треть, жить-то нам тоже на что-то надо было. Но, в конце концов, решили — сколько надо, столько и отдадим, хотя, не скрою, поначалу были тревога и страх, вытянем ли мы это финансово. Людей становилось всë больше, раны были все тяжелее. Как-то до нас добрался раненый, которого по пути пытались снять с поезда: «Ты не доедешь!», а он: «Нет, мне надо в Екатеринбург, я доеду!» Помню, ростовский поезд пришёл ночью, и мы договаривались, чтобы его взяли в военный госпиталь, где он потом лежал месяца полтора. Там ему сохранили обе руки, а потом мы его уже взяли к себе. Есть видео, где он перед выпиской от нас хвастается: «Вот, смотрите, этой рукой могу прикурить, а этой и „хозяйство“ поднять». То есть (смеётся. — Ред.) цель достигнута.
— По поводу тревоги. Как решили этот вопрос?
— А она и до сих пор есть. На сегодняшний день через нас прошли 480 человек, к середине апреля будет 500. Помню, в октябре 2024-го мы для коллектива сделали вечер, который назвали «Триста «трёхсотых», и сами удивлялись — трудно было поверить, что такие цифры могут быть, что мы сможем это вытянуть. Это же не консультации, это реабилитация, которая, было дело, до семи недель доходила. Всё непросто. Мужиков же кормить надо, лечить, перевязывать, реабилитировать, работать с ними... Мы, получается, треть коек под раненых отдали. Финансово очень сложно. Людям же зарплату надо платить, мало ли что нам с мужем хочется, люди-то при чём?
Но мы стали об этом говорить, и кто-то из предпринимателей стал присоединяться. У нас есть фонд, и мы занимаемся реабилитацией раненых, в том числе на пожертвования... четырëх человек. Интересно, что эти «доноры» меняются (у кого-то бизнес не пошёл, у кого-то что-то ещë), но цифра четыре остаётся неизменной. То есть с одной стороны — жертвователи, а с другой — мы со своим опытом, знаниями, ресурсами. Если мы можем помочь, мы никому не отказываем.
Ставим цели
— Кто-то из медицинского сообщества подхватил вашу инициативу?
— Никто. Эта работа не оплачивается, так что сумасшедших, нет.
То, что мы делаем для участников СВО — эта работа не ради денег, она для души и совести. У нас в клинике всё держится на энтузиазме, который за четыре года стал уже профессиональным. Мы в этом живём. Помню, раньше, когда с Донбасса группы приезжали, между ними несколько дней перерывов было, так мы прямо пустоту ощущали: почему раненых нет, когда уже мужики приедут? А сейчас уже едут из 26 регионов РФ.
— Характер боевых травм и их последствия существенно отличаются от того, с чем вам приходилось работать до СВО?
— Конечно! Очень тяжёлые травмы идут, в основном минно-взрывные. Помню, когда в госпитале работала, там у ребят после Афгана и Чечни в основном пулевые ранения были, а сейчас из 480 человек только у троих было пулевое. Минно-взрывные травмы очень тяжëлые, это ведь высокоэнергетические поражения, там ведь и осколоки прилетают и взрывная волна травмирует. Соответственно, и ранения множественные, комбинированные. Мы берём самые сложные: в спинной мозг, позвоночник, голову, в руки и ноги с повреждением нервов и сосудов.
Вот сейчас лежит у нас парень, 28 лет. Осколок вошёл на уровне третьего шейного позвонка — всё парализовано.
— Вы обговариваете с пациентом тот максимум, которого можно достичь благодаря реабилитации? Всегда ли он оправдывает его надежды?
— Не всегда, но мы, да, всё обговариваем прямо в день поступления. В реабилитации всё идёт от цели. Когда, например, «шейный» или «спинальный» пациент говорит: «Я хочу ходить», мы понимаем его желание, но понимаем также, что на сегодняшний день об этом речи не идёт. Поэтому прямо говорим: пока об этом думать рано, пока мы работаем над дыхательной мускулатурой, над сердечно-сосудистой системой, над проксимальным отделом плеча, кистью, чтобы ты мог управлять коляской, мог работать «мышкой», а значит, в принципе работать. То есть мы ищем те факторы, за которые можно зацепиться. Вот недавно с этим пареньком беседовали, спрашиваю: «Как настроение?» Признаётся: «Так себе, накатывает отчаянье». А я ему: у тебя же есть ради чего жить, есть жена, родители ещё молодые, в конце концов, ты сможешь работать. С документами, скажем, почему нет?
Намерения серьёзные?
— У вас на стене в коридоре написаны заповеди для родственников пациентов. Какова их роль в процессе реабилитации?
— Есть такое понятие, как реабилитационный потенциал. Он складывается из трёх составляющих: из реальных физических возможностей пациента, его мотивации и участия его семьи. Мы можем привлечь много ресурсов — интеллектуальных и материальных, можем творить здесь чудеса — поставить человека на ноги или посадить его в коляску, но если рядом с ним нет близкого, который готов проходить с ним этот путь, то всё, чего мы достигаем может откатиться назад. Лежать дома между холодильником и телевизором — это печально.
Ой, чего только мы не видели, с какими только ситуациями не сталкивались! Было дело, жена привезла из Донбасса мужа, оставила прямо тут, у меня в кабинете, и сказала, чтобы обратно он ехал к своей маме. Мы в полном недоумении были. Я вышла за ней: «Вот сейчас это что такое было? Вы же его убили». Потом он у нас ещё неоднократно лежал, очень хорошо восстановился. Последний раз приезжал уже с новой женщиной. Говорю: «Как я рада, что у& e55 ;nbsp;тебя появилась женщина». А он (смеётся. —Ред.)— вот мужик есть мужик: «Ну, если родит мне, буду с ней, а нет, так уйду». Будто прям очередь невест к нему стоит, а то, что ещё явления паралича остались, — это как бы фигня. Знаю, что живут они вместе, дай бог, как говорится.
— Получается, у вас тут и жизнь, и слёзы, и любовь?
— Всё есть, да! Помню, в одной из групп были две девочки из «мирных», одна из них врач, получившая осколочное ранение в голову при обстреле «Точкой-У», а второй осколок попал в грудной отдел позвоночника. И были у нас парни донбасские. Такая любовь тут была — вообще! Потом парни на фронт снова ушли, девочки провожали, ревели. Мы все переживали. Сейчас у нас мальчишка из Курска лежит — ранение в голову, тоже вот с нашей девочкой затусил. Спрашиваю: «Надеюсь, у тебя серьёзные намерения?» (Смеётся. — Ред.) Думает...
— То есть эмоциональная составляющая тоже важна в процессе реабилитации?
— Конечно! Мы тут все за любовь. А для чего же мы живём? Для любви. В реабилитации у нас на всё-всё есть шкалы. Вон, посмотрите, рядом с вами на столе лежит талмуд «Международная классификация функционирования, ограничений жизнедеятельности и здоровья», где каждый чих оценивается по какой-то шкале. Но если я узнаю, что пациент куда-то поступил учиться, начал работать, что у него появилась подруга, родился ребёнок, — вот это зашкаливает! Вот это смысл реабилитации. Вот тогда я испытываю огромное удовлетворение — мы вам сделали хорошо, правильно. Шкалы шкалами, а жизнь-то много шире. Поэтому я за любовь — она окрыляет!
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
