Идеальный Екатеринбург? Об индустриальном наследии, прямых улицах и гармонии

Индустриальное население уральского региона шире, чем может показаться на первый взгляд. Накануне 302-летия Екатеринбурга профессор, доктор философских наук Уральского федерального университета Татьяна Быстрова рассказывает, что отличает этот город от других, как на него повлияла форма крепости, построенной в 1723 году, и многое другое. Подробнее — в материале ural.aif.ru.

Грядки в мегаполисе

Дарья Попович, «АиФ-Урал»: — Татьяна Юрьевна, вы рассказываете в своих книгах и во время открытых лекций об индустриальном наследии Урала. В чём оно проявляется и зачем его изучать?

Татьяна Быстрова: — Я много лет исследую города. Веду авторский курс в университете, где в том числе объясняю, как совершенствовать качество жизни в них. (Есть множество подходов, теорий и практик по этому поводу.) И меня поражает логика развития городов, особенно на Урале. Все наши поселения в первую очередь связаны с производством. И здесь том числе выражается наше индустриальное наследие.

Обычно, попадая куда-то, человек воспринимает место как набор точек на карте: вот автобусная остановка, кафе, какое-то здание. Но если начать разбираться, почему всё это здесь находится, открываешь для себя много нового. Не бывает так, что производство, жилые постройки и, условно говоря, дом культуры существовали бы сами по себе. Если говорить об Урале, то любой населённый пункт строился на реке, которая была источником энергии для завода. К этому месту прорубались дороги, чтобы везти сырьё. Жители делали огороды, где в свободное от работы время могли вырастить что-нибудь.

Огороды были и в Екатеринбурге. Даже я их застала в Пионерском посёлке во времена моей юности. Грядки в индустриальном мегаполисе — это ли не воплощение идеи «города-сада», которую разработал британский урбанист Эбенизер Говард в конце XIX века? Причём у нас о нём, скорее всего, не знали, а он пропагандировал идею гармонии человека с природой, но без ущерба для производства.

Когда мы рассуждаем, как улучшить жизнь в мегаполисе, надо понимать: ни один город не может каждые десять лет сносить себя под корень, становясь кардинально другим. Всё вырастает из тех структур, которые складывались веками, и нам надо думать, как с ними обходиться. Я являюсь главным научным сотрудником в проектно-исследовательском институте УралНИИпроект. Мы с Григорием Васильевичем Мазаевым, академиком Российской академии архитектуры и строительных наук, работаем над фундаментальным исследованием, которое связано с памятниками градостроительства. Те, в отличие от памятников архитектуры, законом не защищены. Допустим, какой-нибудь цех с уникальными архитектурными решениями зачастую беззащитен перед девелоперами.

На одном из крупнейших фарфоровых заводов советского времени неподалеку от Екатеринбурга существовал цех, утраченный в наше время, в котором мастерицы расписывали изделия. В нём был построен стеклянный купол, чтобы люди трудились при естественном освещении. Сейчас сотрудники вынуждены делать ту же работу уже при искусственном свете.

Нужна соответствующая правовая база, чтобы мы не потеряли подобные объекты. Для этого необходимо сначала изучить эту тему, чем мы с коллегами и занимаемся. Требуется обоснованная теоретическая проработка, чтобы понять, что сохранить, а что снести, — вот вам одна из причин, для чего нужно изучать наше индустриальное наследие. И, на мой взгляд, ни в коем случае нельзя превращать старинный завод в декорации для самих себя и, допустим, ставить ларьки с хот-догами, не зная, что ели наши предки.

Жить «под трубой»

— Но это же не единственный повод изучать индустриальное наследие…

— Мы делаем это, чтобы лучше понять самих себя. Вы спрашиваете, для чего нам его изучать, и тем самым мыслите рационально, как наши предки, которые думали: как, допустим, использовать эту медь? В прошлом году мы с тремя соавторами выпустили книгу «Атлас индустриального наследия большого Екатеринбурга», где речь идёт об агломерации, то есть о столице Урала с ближайшими двенадцатью малыми городами. Не всем очевидно, что те связаны между собой, как, например, Полевской и Сысерть, Берёзовский и Верхняя Пышма. Когда мы с коллегами изучали эти взаимосвязи, поняли, что на этом, к примеру, можно построить музейные экспозиции по территории малых городов или интересные туристические маршруты, тем более что сейчас есть запрос на познавательный туризм.

Кроме того, важно помнить о людях, которые вносили вклад в производство. Взять хотя бы известного химика Николая Барабошкина, который разработал способ очистки платины. В XIX веке этого металла добывалось в России больше на 40%, чем во всём мире, поэтому его обработка была важна для пополнения государственного золотого запаса.

Работая над книгой, я с удивлением обнаружила, что Николай Барабошкин был ещё и страстным садоводом. Он завёз на Урал жасмин. С тех пор и началось победное шествие этого растения по садам и просто по улицам Екатеринбурга. Кстати, селекцией растений занимались многие известные уральцы. И это не только Дмитрий Казанцев или тот же Кузьма Рудый, который засадил яблонями весь Нижний Тагил, а многие представители тогдашней интеллигенции.

— Какой бывает логика развития городов, о которой вы уже упомянули?

— Немецкий социолог Макс Вебер выделяет разные виды городов. К примеру, в средневековой Европе город формировался как место на скале, под которой селились ремесленники. Сверху — «бург», то есть крепость. Или взять, допустим, город-рынок, который, как правило, строили на перекрёстке основных путей торговых караванов. В топонимике того же Татарстана часто встречается слово «базар», и это многое говорит о местных поселениях. Такие города как бы притягивают к себе все дороги, а в центре обязательно будет рынок.

Есть города-крепости, в центре которых всегда расположен генеральный штаб. Екатеринбург тоже в своё время мог пойти по такому пути, но всё-таки его главная функция была связана с заводом. Вот почему у него индустриальная основа, а не военная, и в центре плотина, а не «генерал». Река — основной источник энергии (других в XVIII веке ещё не знали), и возле неё строили всё самое главное — в первую очередь цеха. А жить «под трубой», то есть возле завода, считалось почётным.

Закаты в «квадрате»

Сама форма города тоже важна. Екатеринбург — квадратный город, со своими центрами, ориентированными по сторонам света. Эта структура осталась нам в наследство ещё со времён Василия Никитича Татищева и Вильгельма да Геннина

— В чём её преимущества?

— Во-первых, нам намного удобнее прирастать новыми районами, чем если бы мы были круглым городом, потому что их можно строить по краям, аккуратно вписывая в границы мегаполиса. А во-вторых, многие мои коллеги чуть ли не специально приходят к нашему университету, который находится в конце проспекта Ленина, на улице Мира — любоваться заходящим солнцем. Если бы Екатеринбург не был выстроен подобным образом, мы бы не наблюдали такие красивые закаты! (Смеётся. — Ред.)

— Некоторые называют Екатеринбург зелёным городом…

— Если брать его зелёный пояс — лесопарки, парки, скверы и даже двухсотлетнюю лиственницу, которая стоит на улице 8 Марта, те появились в городе не просто так. Они связаны с рациональностью подхода, в котором промышленные объекты играют первичную роль, но ни в коем случае не отменяют природу. Так как города и заводы нуждаются в энергии, те же сады возникали на линиях электропередач. Кроме того, при каждом заводе создавали цветники и оранжереи. Некоторые из них сохранились и до наших дней, в то время как производство прекратилось. Даже горячая вода на заводе Калинина шла на полив оранжереи, где были и пальмы, и другие экзотические растения. Я застала эту красоту, когда работала в филиале одного вуза, до того как оранжерею снесли.

— Вы упоминали в одной из лекций, что Екатеринбург — идеальный город. Разве это вообще возможно?

— Да, смотря что понимать под словом «идеальный». Во времена правления Екатерины II была разработана градостроительная реформа, направленная на стандартизацию застройки улиц в духе классицизма. Она пришла на замену «случайной» градостроительной системы, опасной в плане возникновения пожаров. К тому моменту, когда эта реформа стала работать, у Екатеринбурга уже был большой задел для того чтобы воплотить её на практике, ведь он сразу был построен по периметру. В других городах выпрямление улиц проходило нелегко, иногда болезненно, а нам это далось меньшими усилиями. Это один из критериев, почему наш город можно назвать идеальным.

— Есть и другие критерии?

— Да. В 2002 году ЮНЕСКО выпустило рейтинг 12 идеальных городов мира, среди которых был и Екатеринбург, наряду с Нью-Йорком и Сингапуром. Критерии — социальное устройство, историко-культурное наследие, решение проблем городского пространства и так далее. Самый главный критерий ЮНЕСКО — это регулярная планировка города и компактность.

Регулярная планировка означает, что в Екатеринбурге существует разбивка на прямоугольные или квадратные кварталы с чёткой сеткой улиц. Такой особенностью могут похвастаться далеко не все города не только России, но и мира.

При этом мы самый компактный город-миллионник. Это значит, что рациональное устройство заводов и фабрик наложило отпечаток и на жилую среду: всё построено так, чтобы нам было ближе ходить на работу, а рабочие могли короче выстраивать коммуникации при меньших затратах на инженерные сети и тому подобное.

Кроме того, столица Урала имеет ряд преимуществ по сравнению с такими городами, как, например, Стамбул или Сеул. В них нет визуальных доминант, что создаёт дезориентацию в пространстве. Условно говоря, выходя из метро, человек видит одинаковые здания, и это прибавляет стресса.

— А для вас Екатеринбург — идеален?

— Да (Смеётся. — Ред), я, например, хуже ориентируюсь в круглых городах, таких как Москва. А уж если говорить об архитектуре, то на меня с раннего детства влияет тот факт, что мы с родителями жили в доме на Ленина, 60, когда я была маленькой. Отсюда у меня эта любовь, например, к конструктивизму.